Встреча на далеком меридиане
Шрифт:
Когда она кончила свои объяснения, Ник еще раз поздравил и поблагодарил ее. Валя обернулась к своему шефу, ожидая от него дальнейших указаний. Гончаров тоже поблагодарил ее. Она ушла, унося с собой тепло, энергию и жизнь, оставив после себя только тишину, длившуюся несколько пустых минут.
– Она очаровательна, - сказал Ник.
– Да, - согласился Гончаров.
– И я сообразил это только позавчера вечером, когда сестра впервые привела ее ко мне домой.
Ник, пораженный, молча посмотрел на него. Впервые? Так, значит, никакого романа тут и нет? "Но ведь она называла вас Митей!" - чуть не сорвалось у него с языка, однако он вовремя остановился.
– Вы хотели
– проговорил Гончаров, внимательно наблюдавший за выражением его лица.
– Только то, что если все ваши приборы так оригинальны, то с моей стороны было бы даже оскорбительным продолжать выискивать изъяны.
– Ну, какое же тут оскорбление!
– сказал Гончаров, чуть улыбнувшись. Если вы не найдете никаких изъянов...
– Он замолчал, и это молчание заставило Ника бросить на него быстрый взгляд, - тогда нам придется искать причину наших разногласий в чем-то другом, - заключил Гончаров и улыбнулся пошире.
– Видите, таким вот способом я думаю убедить вас, что ошибаюсь-то не я...
В этот день Ник дважды звонил Анни из института. В первый раз она согласилась встретиться с ним где-нибудь вечером, но, когда он позвонил вторично, она пригласила его к себе, сказала, что приготовит ужин. За эту неделю Ник виделся с ней всегда, когда она была свободна по вечерам. Квартира Анни была на улице Фурманова, в доме, который когда-то, десятки лет назад, принадлежал Союзу советских журналистов - тогда иностранным корреспондентам еще разрешалось жить в одном доме с работниками советских газет. И хотя Союз журналистов уже давно отказался от этого дома и советские писатели давно из него выехали, в двух квартирах все еще жили иностранцы. Остальные жильцы этого старого дома были русские, самых различных профессий.
Невзрачный подъезд и косые ступени здесь были так же запущены, как и в старых домах на Колумбус-авеню, куда Ник еще мальчиком заходил, бывало, к приятелям.
Когда он один шагал по арбатским переулкам или встречался на лестнице с жильцами дома, где жила Анни, Ник испытывал то же чувство, что и в тот вечер у Гончарова: словно он перешагнул через невидимую черту в иной образ жизни, - жизни, которую он в то же время продолжал по-прежнему наблюдать со стороны. Трудно было определить, какое место в ней занимает Анни. Когда они, идя вдвоем, сталкивались с теми, кто жил в ее доме, одни были приветливы, другие сдержанно вежливы, а некоторые просто смотрели мимо, словно не замечая их.
С теми, кто был настроен дружески, Анни была мила, любезна - снова такая, какой была тогда, когда в первый раз показывала Нику Москву; чувствовалось, что он стал для нее родным, этот город, который она понимает, на языке которого говорит, с которым делит прошлое. В такие моменты Ник обычно ждал, стоя ступенькой ниже, пока Анни, улыбаясь, вела недолгий разговор с одной из соседок. Они говорили слишком быстро, Нику трудно было их понять, он ловил какие-то обрывки - расспросы Анни о неведомых ему Алешах, Наташах или Сережах, на что соседка отвечала, что "все в порядке", либо, воздев руки, начинала вечную жалобу на девчонок-подростков: слишком много думают о мальчиках и слишком мало об уроках. Женщины перекидывались словами, вздыхали, улыбались, покачивали головой. А Ник скользил взглядом по тонкой талии Анни, по линии ее спины Анни всегда держалась очень прямо, - по мягким рыжим прядям волос на висках, где кожа была такой гладкой и прозрачной. Нежность и чувство обладания туманили ему голову, ему хотелось тут же прикоснуться к Анни, провести рукой по изгибу ее тела от талии до бедра.
Наедине с ним Анни была совсем другой, непохожей на ту, какой ему приходилось видеть
– Это все мое, слышишь? Только мое!
Потом внезапно, от какого-нибудь случайно вырвавшегося у Ника слова, вся застывала. Руки у нее медленно опускались, она взглядывала на него настороженно, подозрительно, недоверчиво, и вдруг возникала бурная ссора, причем Ник, хоть убей, не мог понять, что же он такое сказал, что могло так ее расстроить.
Она была вспыльчива, и дурное настроение проявлялось у нее в резком повороте головы, в сердитом блеске глаз, в сжатых губах, но уже через пять минут она снова смеялась или кидалась в кухню, потому что забыла подать к столу то, что купила специально для Ника: два дня назад, когда они проходили мимо рыбного магазина, он, между прочим, заметил, что раки "это прелесть". Когда Анни бывала счастлива, она бегала бегом, будто все должно было делаться безотлагательно и притом разом. Энергия так и била из нее, она просто не могла не торопиться.
А еще через час, во время антракта в театре, она прохаживалась рядом с Ником, спокойная, уравновешенная, и приветливо кивала, завидев кого-нибудь из знакомых.
Они стали любовниками, побуждаемые непреодолимой тягой друг к другу, они задыхались от переполнявших их чувств. Но Анни, прижимаясь к нему, не переставала шептать с тоской, с душевной мукой:
– Нет, нет, нет!
И отталкивая его, она вдруг вся обмякла и уже безвольно лежала в его объятиях, отвернув лицо, трагически сдвинув брови, смотрела на стену и ждала. А потом, так и не отрывая взгляда от стены, она в отчаянии не могла произнести ни слова, хотя долго еще ласково гладила Ника по голове и лицу. С протяжным беззвучным вздохом она вышла наконец из своего оцепенения, повернула к Нику голову и, глядя на него с бесконечной жалостью, еле слышно проговорила:
– Ах, Ник, Ник, бедный мой!
– Остального она так и не досказала. И тут в первый раз Ник вдруг отчетливо понял, насколько реальна опасность потерять Анни. Он уже не сомневался, что она способна убежать от него, и одна мысль об этом повергала его в ужас.
Всю эту неделю Ник ходил в институтскую лабораторию каждый день. По утрам было свежо, ясно и ветрено. То и дело срывался ветер, дохнув холодом сквозь тепло бледных солнечных лучей, и тотчас стихал, не дав времени даже поежиться. И всю неделю, работал ли Ник в лаборатории Гончарова или проводил вечера с Анни, его не покидало ощущение такого же зыбкого непостоянства во всем.
Чем подробнее знакомился он с приборами Гончарова, тем большим уважением проникался к нему и тем невероятнее казалась возможность какой-либо технической ошибки. В области изучения космических лучей счетчики Гейгера уже почти не применялись, но советские ученые, по-видимому, не хотели дожидаться новой техники и пока что с беспримерным усердием совершенствовали то, что имелось под руками. В одной лаборатории Гончарова можно было насчитать тысячи счетчиков Гейгера, разной длины и разных диаметров, от самых маленьких, размером с карандаш, и до крупных, длиною больше чем в два фута, и все они были сделаны безукоризненно.