Завещание Императора
Шрифт:
…Кровь из его затылка все лилась и лилась, уже ковер не удерживал, растекалась по паркету.
"Борька, живой?!.." (Боже, кто это?!)
"Квирл, квирл!"– словно бы насмехаясь над распростертым генералом, над его самонадеянностью при полном неумении что-либо предвидеть, звенели хрустальные висюльки на люстре.
…Господи, сколько крови! Неужели в человеке столько ее, в самом деле, помещается?..
— И вы уверены, что, действительно, в самом деле все предусмотрели? — с некоторой жалостью даже спросил фон Штраубе.
— Не извольте сомневаться, — самодовольно сказал Валленрод (это его самодовольство тоже вызывало
— И никакого раскаянья, генерал?
— О, клянусь вам: в кои веки – ну ни малейшего. Напротив (что далеко не всегда бывает) — лишь ощущение приносимой всему человечеству пользы. Ваше опасное шествие по этому миру кто-то же, в конце концов, должен остановить… Впрочем, — добавил он, проверяя барабан револьвера, — если вы сейчас пожелаете вдруг поведать мне о своей тайне, я выслушаю вас. Не думаю, что мне это чем-нибудь угрожает. Во мне она умрет, как умерла в камине у вашего императора: что-что – а тайны я, видит Бог, хранить умею. Так что в этом случае я не в большей опасности, чем ваш кайзер Николай.
Фон Штраубе вспомнил то свое видение: голова императора, полыхающая в огне. Но то было далеко, оттого едва различимо. Иное дело – простреленная голова Валленрода, заливающая кровью ковер. Вот этот самый, персидский, что сейчас под ногами…
— Что, не желаете напоследок? — спросил генерал, уже, в сущности, покойный, ибо распавшиеся было времена готовились вот-вот опять склеиться воедино. Поскольку фон Штраубе молчал, он взвел курок: – Ну, как угодно, лейтенант, не буду настаивать… Вы мне, клянусь, даже чем-то симпатичны – однако…
В этот миг, уже на самой склейке времен, дверь позади генерала отворилась, в кабинет просунулся слишком тесно облегающий довольно медвежью фигуру немецкий мундир и офицерская фуражка с низко опущенным, не по уставу, козырьком, оставлявшим для обозрения только многодневную небритость скул и подбородка.
— Herr der General, losen Sie, sich zu wenden? [77] – довольно знакомым лейтенанту басистым голосом осведомилась у Валленрода Смерть (ибо это, — фон Штраубе уже ясно знал, — самолично Она и была).
77
Господин генерал, разрешите обратиться? (нем.)
— Ich bat mich, nicht zu beunruhigen! — не оборачиваясь, раздраженно сказал Валленрод (он еще не чуял Ее дыхания). — Werden entfernt zum Strich Sie! [78]
— Jawohle! [79] – воскликнула небритая Смерть и выстрелом из мощного "бульдога" через карман пресекла все дальнейшие объяснения.
— Борис, живой?! — вскричала Смерть, внезапно, после поднятия козырька, обретая облик никого иного как Васьки Бурмасова.
78
Я же просил меня не беспокоить! Убирайтесь к черту! (нем.)
79
Слушаюс-с! (нем.)
—
…Кровь из затылка Валленрода текла и текла на ковер, который уже не удерживал ее.
"Господи, неужели же ее в человеке, в самом деле, такое количество?!.."
…Квирл, квирл!..
…Etc., etc…
— Боже, ты еще, слава Богу, живой!.. Поспел!.. Уже и не чаял тебя – живым! — воскликнул Бурмасов. — Эх, тесновато! Еле дышу! — добавил он, скидывая на пол уже трещавшую по швам фельдфебельскую немецкую шинель, затем мундир и по-хозяйски доставая из Валленродова шкапа тоже тесное ему, но все же более просторное генеральское обмундирование. — Знал бы ты, друг Борис, — при этом говорил он, — сколько деньжищ я ухнул на эту операцию!.. А ведь все ж прикончил каналью… — Василий тронул краем сапога бездвижного атташе. — И тебя бы, Борька, когда б не я, только что ждала бы такая же участь… Ладно, деньги, кажись, еще работают! Бежим, брат!
— Но – Василий!..
— Ах, Борька!..
Глава 22
Буря
…шут его знает – где потом, когда, и под какими звездами… увязая ногами в оттепельной февральской глине, тенями вливаясь в хилый питерский рассвет, неживей которого и чахоточней об эту пору, вероятно, не бывает нигде в мире.
— …Борис… — повторял Бурмасов, когда они уже под водочку ели вполне приличную уху в дешевом трактире для простонародья где-то в районе Нарвской заставы.
— …А я тебя уже в покойники списал, — постепенно отогреваясь с помощью водки и горячей ухи, говорил фон Штраубе. — Но – как? что?.. Как ты уцелел, что за синема?
Василий, без германской фуражки, небритый, в германском, однако, очень тесном на его могучих плечах генеральском мундире, смотрелся, наверно, ряженым, отчего и подобострастие половых (уж не проверка ли какая? пожарная… мало ли?) было соответствующее: "Не изволите-с?.. Всего пятиалтынный!.. Лангуста по утрам со скидкой, как устрица…" – а один половой даже щегольнул в адрес Бурмасова мудреным "Exzelenz" [80] . Взирали, впрочем, с недоверием и боязнью.
80
"Ваше превосходительство" (нем.)
— Когда-нибудь все мы, почитай, покойники, — резонно ответствовал Бурмасов, заедая водку маслинкой со встроенным анчоусом в сердцевине и аппетитно захрустывая все это корнешоном. — А касательно синема – тут, Борис, правда твоя преогромная. Надоело прыгать куклой в чужой синеми… Здесь, брат ты мой, целая философия, наподобие кабалистики, так вот, сходу и не рассказать. Ну да попробую… Ты в шахматы играешь?
— Так, изредка… Не то чтобы…
— Неважно, я тоже не ахти. Все равно поймешь!.. Только представь: они… (что за такие "они" – мы еще обсудим), — они весь наш мир выстроили вроде шахматной партии. Тут Васька Бурмасов – фигура у них не велика, пешка, не более; только без пешки тоже партия уже иная совсем. А мы, представь, пешечку эту – по-незаметному – в карман! Всё! Рассыпалась вся их партия!.. Ладно, без пешечки, допустим, они наново все переиграли; а мы ее, пешечку, из кармана – да и в дамки! Была пешка – стал самый что ни есть ферзь! За кем выигрыш? за ними? При такой игре – черта-с два!.. Вот я до поры-то до времени сам себя в потаенном кармане, можно сказать, и схоронил. Ну, и чья взяла? Суди сам по результату… Понял хоть примерно, о чем я говорю?