Картина преступления
Шрифт:
– Джейми, – сказал он неожиданным тенором, – садись, пожалуйста. Я рад наконец с тобой познакомиться.
– Я тоже. – Я примостился в кресле напротив него. – Большое спасибо, что вы позволили мне побыть с вами.
Он махнул рукой:
– Разумеется. Ты сделал мою дочь счастливой.
– Спасибо, – сказал я, хотя это было не совсем так.
Я делал ее счастливой или думал, что делал. И я делал ее несчастной. Я обнимал ее, когда горело наше убежище. Я лежал у ее ног, не в силах встать, пока Люсьен Мориарти издевался над ней по розовому блестящему телефону Брайони
– Тебе понравилась последняя картина в холле, портрет наших общих предков? Я слышал, как ты останавливался перед ней.
– Вы похожи на Шерлока Холмса. Во всяком случае, на его портрет, – сказал я.
Он кивнул, и мне захотелось проскочить мимо всех этих приятностей и перейти к чему-нибудь серьезному.
– Это заставило меня подумать о том, как все это продолжилось. Я о том, что мы с Шарлоттой работали вместе. Мы раскрыли случай с убийством и обнаружили Мориарти на другом его конце. Это почти повторение истории.
– В мире существует множество семейных дел, – сказал он, сложив ладони под подбородком. – Сапожники передают свои мастерские сыновьям. Юристы отсылают дочерей в школы, а потом дают им место в фирме. У нас могут быть определенные склонности, которые мы передаем своим детям через наследственность или через воспитание, но я не считаю, что это совершенно вне нашего контроля. Мы все же не отпрыски Сизифа, все время толкающие свои булыжники в гору. Взгляни на своего отца.
– Он торговец, – сказал я, пытаясь удержаться в русле его мысли.
Отец Холмс поднял бровь:
– А женщина, написавшая портрет, которым ты восхищался в коридоре, была дочерью профессора Мориарти и подарила картину нашей семье как извинение за действия своего отца. Прошлые дела могут отдаваться эхом, но ты не должен считать, что наше поведение предопределено. Твой отец мог получать удовольствие от разгадывания тайн, но, переехав в Штаты, он получает больше удовольствия как наблюдатель. Я думаю, это помогает ему держаться вне влияния Леандра. Мой брат – настоящий агент хаоса.
– Вы знаете, когда он приедет? Леандр?
– Вечером или завтра, – сказал Алистер, взглянув на часы. – Когда дело идет о нем, никогда нельзя быть вполне уверенным. Весь мир должен перестраиваться в угоду его желаниям. По-своему он во многом похож на Шарлотту. Они не удовлетворяются ни просто наблюдением, ни даже восстановлением справедливости. Работа во имя других никогда не была их главной целью.
Не замечая того, я подался вперед. Алистер Холмс был как остаток древних времен – с его правильной речью и уверенным взглядом. Это почти гипнотизировало, и я не сопротивлялся его чарам.
– Тогда каковы, по-вашему, цели Шарлотты и Леандра?
– Утверждение себя в мире, или, по крайней мере, я всегда так думал. – Он пожал плечами. – Их
– Но разве это лучший способ? – услышал я собственный вопрос, хотя не собирался спорить с ним – просто сорвалось с языка: – Вы не думаете, что лучше видеть последствия ваших действий непосредственно, так, чтобы в будущем вы могли действовать мудрее?
– Ты рассудительный парень, – сказал Алистер, хотя я не уверен, что он действительно имел это в виду. – Ты считаешь, мне надо было настоять, чтобы Шарлотта осталась и наблюдала за последствиями ее действий после той катастрофы с Августом Мориарти, вместо того чтобы отсылать ее для нового старта?
– Я…
– Есть много способов принимать на себя ответственность. Не всегда нам надо платить за наши грехи кровью или жертвовать своим будущим. Но я слышу, что Шарлотта идет сюда, и нам лучше переменить тему. – Он подмигнул мне. – Знаешь, ты не такой, как я предполагал.
– А чего вы ожидали? – спросил я, внезапно почувствовав себя неловко.
Я не был готов для такого рода глубоких разговоров на темном океанском дне.
– Ну чего-то меньшего, чем ты есть. – Он встал и подошел к окну, глядя поверх темных холмов, спускающихся к морю. – И это позорно.
– Что «это?» – не понял я, но Холмс уже стучала в дверь кабинета.
– Мать меня убьет, – сказала она, когда я открыл дверь. – Мы должны были быть внизу пять минут назад. Привет, пап!
– Лотти, – сказал он, не оборачиваясь, – я скоро спущусь. Почему бы тебе не проводить Джейми в столовую?
– Конечно.
Она продела свою руку сквозь мой локоть как само собой разумеющееся. Мы еще ссорились? А мы вообще-то ссорились? Я запутался в этой цепочке мыслей – и в любом случае это не имело значения в обширном доме ее предков на исходе зимы. У меня появилось чувство, что без Холмс в качестве переводчика до конца этой недели я не доживу.
– Выглядишь роскошно, – сказал я ей, потому что она так и выглядела – в длинном платье, с подкрашенными губами и волосами, завязанными в узел.
– Я знаю, – вздохнула она. – Не ужасно ли это? Давай просто перетерпим.
Эмма Холмс не разговаривала со мной. В действительности она вообще не разговаривала с кем бы то ни было. Ее левая рука блестела кольцами, и ею она потирала шею. Другая рука была занята бокалом. Это не было бы проблемой, но, будь их столовая континентом (а по размерам было на то и похоже), я сидел бы где-то в Сибири.