Когда сливаются реки
Шрифт:
Эти слова Никифоровича, сказанные почти в шутку, еще раз напомнили Алесю, что скоро он отсюда уедет, а куда — еще никому не известно. По существу внешне Алесь мало изменился с того времени, как приехал сюда, только, пожалуй, загорел и поздоровел, а на самом деле это уже был другой человек. Но само повзросление происходит по-разному, и быстрее у того, кому приходится самостоятельно делать большое и ответственное дело... В контору Алесь пошел не обычной дорогой, а стежкой, которая вела мимо фермы. Мать уже несколько раз просила его зайти посмотреть, что теперь делается у нее. Старой было
— А-а, товарищ начальник, — пробасил тот, — пришел поинтересоваться нашими делами? Рады... Электричество — это, конечно, хорошо, это просто замечательно, особенно когда на столе всего много, а?
Агата поставила на землю ведро, которое держала в руках, поправила кончик платка на шее и с умилением смотрела, как Алесь здоровается с Рудаком.
За оградой, возле матери, пили из корыта телята.
Некоторые были пестрые и отличались от остальных и ростом и мастью. Алесь сразу узнал в них приплод тех коров, которых пригнали из «Пергале».
— Оттуда, мама? — спросил он, кивнув головой в их сторону.
— Оттуда, — ответила Агата, довольная вниманием сына. И она попыталась подробно рассказать о том, как теперь ухаживают за скотом, насколько повысились удои и какое беспокойство испытывает она из-за кормов.
— Будут корма, Агата, — послышался уверенный басок, и все увидели подходившего Самусевича. — Наводите тут панику, а все зря.
Самусевич выглядел более подвижным и бодрым, чем прежде. Он немного похудел, лицо его посвежело и обветрело. В душе, правда, он так и не мог смириться с тем, что не он председатель колхоза, но виду не показывал.
— Я думал, ты сеешь, а ты еще попусту поля шагами меряешь, — упрекнул его Рудак.
— Посею... Дело понимать надо!..
Зимой еще, после того как Самусевич поклялся исправиться, его решили сделать бригадиром, и пока что он не давал повода раскаиваться в этом.
— В этом году я рисковать не хочу, — продолжал Самусевич. — Хочу на выставку в Москву попасть, что вы думаете?
— Ты, Антон, не о выставке думай... Я вот пою скот, а ты о закуске подумать должен... Небось сам закусывал?
— Закусывал, — нехотя признался Самусевич. — Как же ее, черта, без закуски потреблять? Невозможно. А только, тетка Агата, ты мои раны солью не посыпай... С председателя побольше спрашивай, тетка Агата. А мое дело маленькое, я свой план выполню!
— Ну и дьявол! — засмеялся Рудак. — Правду говорят, что такой характер хоть на мельнице в муку перемели, а он все самим собой будет...
— Трудный характер, — согласился Алесь.
— А кто его знает... Это еще подумать нужно! Из лозы только корзинки да стулья плетут, чтобы сидеть удобно, а на дубках вон крыша держится... Только суки обрубать трудно...
XXIV
Ян Лайзан, который работал теперь в своей столярне для колхоза, все-таки довольно часто наведывался на станцию. Во-первых, его тоже интересовала установка турбины, во-вторых, он любил посидеть и покалякать с Никифоровичем, а в-третьих, он очень хотел, чтобы уже и Дом агрикультуры строился. Но шли полевые работы, люди в колхозах были заняты, и бревна, привезенные зимой, лежали на бугре, темнея под солнцем и соча прозрачные капли смолы, словно они все еще оплакивали свое прошлое... Вот и теперь Лайзан шел знакомой тропинкой, вокруг которой буйно волновалась трава и пестрели цветы. И еще издали заметил он около барака вороного жеребца из Эглайне. «Неужели Каспар сидит у Восилене? — подумал Лайзан. — И так рано? А почему бы и нет? Может, пойдет на лад у них...»
Лайзан не ошибался. Каспар явился в комнату Восилене и Анежки с утра. Был он необычно подтянут, чисто выбрит, с закрученными усами. Однако его боевой вид никак не вязался с нерешительностью, которая совершенно явственно проступала во всех его движениях. Трудно было узнать и Восилене — она сидела у окошка, подперев голову рукою, и глаза ее, всегда веселые, казались погасшими. Анежка вышивала и не сразу заметила все это, занятая своими думами, но когда увидела, поднялась и вышла. Восилене продолжала молчать, и первым не вытерпел Каспар. Заметив, как дрожат ее губы, и решив, что женщина вот-вот заплачет, Каспар подошел к ней и взял за руку.
— Так что же, поедем?
Восилене помолчала, затем нерешительно поднялась и посмотрела ему в глаза.
— А может, подождем?
— Чего?
— Ну, хоть бы того, когда электростанцию пустят… Ведь работа у меня здесь!
— Нет, я тебя прошу, поедем сейчас, — настаивал Каспар. — И работы тут никакой почти нет уже... Поедем, а то ни в душе, ни в жизни — нигде порядка нету. А станция что? Она своим чередом...
Восилене взяла его за пуговицу пиджака и долго смотрела ему в глаза.
— А пустят меня отсюда?
— Не волнуйся, об этом я уже почти договорился с Алесем Иванютой. Народу здесь теперь мало, одна Анежка справится.
— Ну ладно, — согласилась наконец Восилене. — Если уж ты такой упрямый. — И она припала головой к его груди.
— Лаби.., лаби... [13] — взволнованно гладил голову Восилене Каспар. — Поехали?
— Подожди, я сбегаю за Анежкой, да и Алесю заодно все скажу, а то будут смеяться — приехал, как цыган, да и увез…
13
Хорошо… хорошо… (латышск.)
Восилене вышла. Каспар сел на лавку. Он радовался — хорошо, что все так получилось. Из кухни долетал веселый голос Восилене — она давала Анежке последние наставления. Каспар поглядел на эглайненскую дорогу, представляя, что вот сейчас, сию минуту, повезет по ней хозяйку в свою хату… Помчит ее как можно быстрее, чтобы все скорее кончилось — и неуверенность, и томление, и беспорядок дома... А там, дома, — и это его несколько беспокоило, — он видел своих детей. «Как встретят они приемную мать? Нет, с такой, как Восилене, не страшно, — утешал он себя. — Она со всеми поладить умеет, все ее полюбят...»