Садовник
Шрифт:
В середине семидесятых началась одна из волн еврейской эмиграции в Израиль или через Израиль в Соединенные Штаты. Уехали двое моих коллег, а потом стал собираться и третий. Отговаривать Юру было бесполезно: годом раньше уехали его тесть с тещей и сыновьями. И завели там свое дело. Но я все же попытался отговорить. Основной аргумент был смешным: куда ты едешь, скоро здесь станет лучше, чем в любой Америке, ведь на смену Хрущеву пришел молодой и энергичный Брежнев. Помню, так хотелось, чтобы я оказался прав и Юра в конце концов вернулся назад. Мне даже приснилось однажды его неожиданное возвращение.
Мне тогда и в голову не приходило, что не Юра вернется в СССР, а сам я окажусь в этой Америке... Смешно, но я и сейчас чуть ли не уверен, что и СССР развалился только потому, чтобы мне было психологически легче оказаться вдали от родины.
Родился внук, и меня позвали к нему в Америку. Но я взял отсрочку. Дело в том, что Наташа с такой легкостью уехала в Бостон еще и потому, что наши личные взаимоотношения переживали достаточно серьезный кризис. Сейчас она сама признается, что уехала не только к дочери и внуку, но и от меня. Я думаю, что тем самым она спасла наш брак. Но тогда я чувствовал - за океан мне лучше не спешить. Да и слишком многое меня еще связывало с Ригой и Белоруссией. Во-первых, работа. Мне в очередной раз повезло. В то время как мои коллеги, собкоры других центральных газет в Латвии и Прибалтике, не вписались в резкий поворот страны к независимости и национализму, президент частного издательского дома "Петит" пригласил меня на работу в качестве заместителя редактора нового еженедельника "Суббота".
Теперь, когда я уже пенсионер от журналистики, могу себе сказать, что такого счастья от работы и от общения с людьми в этом процессе я не испытывал за всю свою журналистскую карьеру - это было что-то вроде моей "болдинской осени".
А потому, совершенно естественно, мне ее хотелось растянуть до бесконечности, а не менять на американскую. Иначе говоря, за океан меня совсем не тянуло. И прямо признаться в этом моим американцам отчего-то неловко. Но был и очень серьезный аргумент для них в пользу продолжения моей латвийской эпопеи: за три года до пенсии глупо уходить с работы! К тому же Наташе было спокойнее оттого, что в Риге я могу помочь ее стареющим на глазах родителям, с которыми у меня были просто сыновние отношения. В душе-то, конечно, я понимал, что так или иначе, а выбор между Ригой и Бостоном мне сделать придется, но пока надо мной не капало...
Закапало буквально через год. Мне стали поступать совершенно недвусмысленные сигналы: пора, мол, готовиться к Америке. Моя квартира вдруг оказалась хозяйской, и ниоткуда взявшийся домовладелец взвинтил цены на такую высоту, что было просто аморально их платить, не говоря уже о том, что отнюдь не просто даже при моей сносной зарплате. Затем умер тесть, которому, казалось, сноса не будет. В Белоруссии умерла моя сестра, она жила в Доме инвалидов, и я ее навещал. Умерла теща. В июне мне вдруг звонит дочь и сообщает, что беременна. К этому времени я уже сдал экзамены по языку и истории Латвии и стал гражданином этой страны. Это позволило при уходе на пенсию учесть 23 года московского стажа (негражданам Латвии советский стаж работы за ее пределами не засчитывается) и повысить мою пенсию практически в два раза.
Что выходит? А то, что практически все крючки, которыми меня держали в Латвии, оборвались. Родина и Латвия меня отпускали.
Как говорит мой Андрюша , это счастье. И я его легкомысленно увез с собой, чем лишь осложнил себе здесь жизнь. В эмиграции легче, когда на родину не тянет. Может, потому многие русские эмигранты здесь плюются при упоминании слова "Россия", выискивая существующие и несуществующие там недостатки.
Вот таким образом я, когда-то сугубо советский человек и патриот, оказался в Америке. Причем с абсолютным пониманием того, что моя личная и профессиональная жизнь здесь не продолжается, а начинается сначала: новая работа, прежняя-новая жена, новая семья! Ясно, что без помощи дочери и жены, даже в мелочах, я и шагу ступить здесь не смогу. А у них свои дела и заботы, значит, мне надо избавляться от прежних амбиций и претензий. И подчинять свои интересы интересам семьи. Как бы ни нужна мне была работа (и заработки), надо учитывать, что я уже с пенсией, а Наташе работа нужнее. Юля же может заработать в час больше, чем я за полдня! Значит, я, как ни крути, объективно и субъективно на последнем месте. Очень трудно, признаюсь, с этим смириться, из-за чего нет-нет и возникают конфликтные ситуации в нашей дружной семье. На свои места все ставит моя любовь к Андрюше и Анечке: ясно, что вдали от них мне уже долго не прожить.
После долгих и тягостных раздумий я отпустил свою "синюю птицу" и решил зарабатывать деньги руками. И стал садовником. Делаю то, что делал еще мальчишкой с отцом, - сажаю деревья и цветы, ухаживаю за ними. Круг, как говорится, замкнулся. В день я зарабатываю до восьмидесяти долларов, что позволило мне довольно быстро избавиться от статуса иждивенца, стать более свободным. Хотя бы в замыслах. Как ни крути, свобода - это прежде всего деньги, в особенности если речь идет о поездке в Ригу, Россию, Белоруссию и об удовольствии дышать февральскими метелями.
Из Москвы
Скоро февраль, мой любимый месяц. Как только ни называют его - снежен, лютый, сечень, свечен, бокогрей. Согласись, в этом что-то есть...
Что же касается собственного юбилея - это, конечно, не радостные двадцать и не достойные восемьдесят. Это по Гоголю - "ни то, ни се, а черт знает что". В такой же февраль 1942 года бабушка в жуткую метель вела меня в детский сад. Это было на Урале, в Магнитогорске, в эвакуации. Идти нужно было в гору, ветер сбивал с ног и вдруг прямо перед нами снес крышу с дома, перегородив улицу. Бабушка ругала громко и одинаково Бога, Сталина, Гитлера и погоду. Вечером взрослые пришли поздно. Никто не принес ни хлеба, ни картофельных очисток. Во всем винили метель, а не войну. Но вот уже "жизнь прожита, а снова трясет нищета на грязных вокзалах сумой", - сказал поэт сегодня. И все винят перестройку. И я - пенсионер перестроечный и потому не очень благоденствующий. И все же, отработав сорок три года, я перестала ходить ежедневно на службу и словно прозрела. Окружающая жизнь расширилась, все стало множественным и многоцветным! Я теперь двигаюсь в живом потоке жизни и лучше понимаю суть вещей. Раньше были лишь касательства жизни, обреченные на заданность, тенденциозность, идеологизацию. Я как бы передвигалась по казенному коридору. В казенном коридоре пребывали казенные люди с придуманной для них жизнью.
Сейчас все узкое, прищемленное службой ушло. Я просто живу, смотрю на мир. Странно, но за семь пенсионных лет я прожила более длинную и разнообразную жизнь, чем за режимные служебные десятилетия.
Теперь мне стал ясен феномен пенсионера. Я - свободна. Я люблю жизнь, как никогда. В молодости на нее некогда было оглянуться. В зрелости выдавливались из нее соки - квартира, карьера, деньги. Она платила тем же: выдавливала здоровье, нервы, забирала жизнь год за годом. Сейчас я могу позволить себе многое. Ну, например, быть общительной, хотя на пользу живого слова нельзя указать с той же уверенностью, с какой указываешь на гвоздь, забитый в доску. Я могу даже влюбиться. Чтобы не прозвучало это вульгарно-красиво, процитирую Томаса Манна: "Старик Требич читал ей влюбленное прощальное стихотворение... Характер, дух, личность, остроумие, одаренность и к тому же прекрасные глаза влюбили его по уши самым законным и галантным образом. И меня тоже привлекает "полноправие" старости в любви, которое я разделяю с меланхолическим Микеланджело, Гёте и Толстым. Чрезвычайно стойкие натуры".
Но главная особенность пенсионера в другом - в том, за что его терпеть не могут и величают маразматиком, чайником, вязаным беретом, занудой и прочее. Любя жизнь, ценя ее, рассматривая ее восхищенным прощальным взглядом, пенсионер всеми силами пытается улучшить ее, осправедливить. Он это может делать на очень высоком уровне - как это делал мой сосед Федор Дмитриевич Поленов, или известный искусствовед, репинист Владимир Николаевич Москвинов, или химик и коллекционер, подаривший Третьяковке 64 шедевра русской живописи, академик Сергей Николаевич Горшин, - а может делать на простом житейском уровне, кормя кошек, собак, голубей, оберегая газон от грязи, требуя от жилищных управлений ремонта... Пенсионер странен и смешон для окружающих хотя бы тем, что, не отрицая реальной жизни, он приходит к мысли, что большая доля ее наполнена удовлетворениями не естественных, а придуманных и комфортных потребностей. Ты будешь смеяться, но я считаю, что главным действующим лицом в нынешней российской жизни является пенсионер, а не какой-нибудь "новый русский", деловая дама, охранник, будочник из торговли, думец и т. д. Все эти фигуры с таким эмоциональным нажимом говорят теперь: "Я работаю!", что становится странным, как это раньше жил мир без их работы и почему их усилия не влияют на подъем экономики. А все просто - работают они и живут в векторе "баксов", "бабок", "зеленых" - как там еще? Интересно, с такой "особой" работой подняли бы они страну после военной разрухи? Сомневаюсь. И делаю это по пустяковой, по нынешним меркам, причине. Я лежала в Боткинской больнице в палате с маленькой старой женщиной. Она была вежлива, внимательна, услужлива и очень больна. Рассказывали, что она - крупный финансист в прошлом, обучила тайне этого дела многих перестроечных банковских работников. И дала эту престижную нынче профессию своим дочерям. Обе - хорошо устроившиеся деловые дамы. Они ни разу за месяц не навестили мать. Она скучала по внуку так, что ночью пробиралась к чужой кровати и, забывшись в склерозе, баюкала, укрывала ноги соседке, приговаривая: "Заинька, ты опять раскрылся, простудишься". Но внука к ней тоже не привозили. Наступил день выписки, но ее некому было забрать. Меня попросили позвонить дочерям. Одна была на отдыхе в Испании, другая сказала, что у нее важное совещание и она не успеет. "Возьмите ей такси, деньги у нее есть". Многое повидавший медперсонал был потрясен. Ее отвезли в пустую квартиру (дочери мать давно отселили) на "скорой помощи".
Вот тебе мамы и деловые дамы! Вернее, новый вариант понимания "работы" и делания денег. С таким пониманием ни мать, ни отечество не поднимешь.
Но вернусь к фигуре пенсионера. Конечно, он бывает смешон, наивен, но не хочет быть выброшенным из жизни. Он на той волне, которая, приближая к берегу, заставляет иногда и пугаться этого берега. Отсюда и казусы с "уходящей натурой" по имени "пенсионер". Моя приятельница, не желая отставать от молодых, круто решительных, приняла участие в телеигре. Благодаря фундаментальному советскому образованию всех обошла и выиграла машину. От неожиданности слегла с инфарктом. Другая сбежала из дома, ища пристанища у подруг, увидав, как ее дочь-модница, проштудировав модный журнал, отрезала половину шубы, чтобы сделать из отрезанного манжеты. "Клевый прикид, на время сойдет", - сказала дочь. Но мать-то была уверена, что обеспечила дочку шубой на всю жизнь.