Сказ про Игната-Хитрого Солдата
Шрифт:
Спирька с ног сбился - искал знахаря. Бабка-травница Захаровна на неделю в лес ушла, травы целебные собирать - не сыщешь, не кликнешь.
За лекарем в Заболотье ехать? Пока туда да пока обратно, что от князя останется за это время?
Тут-то и взял своё Парамон. Обучили его в городе, видно, не только поповской премудрости, но и многому другому. Взялся он вылечить князя.
– Избавишь меня от хвори, - в промежутке меж двумя стонами изрёк князь, - первым другом будешь. Ежели твоё лекарство не поможет, сгною
– Отступись, Парамошка, отступись!
– шипел Спирька.
– Голове твоей надоело на плечах сидеть, что ли?
– Усидит голова, усидит, - спокойно отвечал Парамон.
Он достал из-под рясы кривой бычий рог, закнутый тряпицей. Поднёс рог к свече, вынул трячицу, заглянул внутрь.
Спирька, сгорая от любопытства, тоже сунулся к рогу, чуть головой с братом не стукнулся.
– Смотри, смотри, - усмехнулся Парамон, - тайны тут нет.
В роге плескалась вода. Пламя свечи отражалось в ней.
– Ничего не вижу, - пролепетал Спирька.
– Пусто вроде.
– Ан нет.
– Парамон запустил свои тонкие, почти ребячьи, пальцы в рог и вытащил оттуда лоснящуюся чёрную ленточку.
– Пиявка!
– ахнул Спирька.
– Догадлив, Чёрт!
– снова усмехнулся Парамон и, подойдя к лежащему на перинах князю, ловко приложил ему пиявку за ухо.
– Ну-ка, пиявица, оттяни дурную кровь!
Пиявок у Парамона было семь, и все они пошли в дело.
Князю полегчало, и он заснул, несмотря на то, что уже наступил вечер.
Поп Парамон просидел со спящим до восхода солнца, и за эту ночь с князем не только ничего не произошло, но даже и обычных дурных снов он не видел, спал без разговоров - крепко, как в старые времена.
Проснулся князь Данила Михайлович в необычайно добром расположении духа и сказал Парамону:
– Попа нечисть всякая боится, потому и хворь моя сбежала, и нынче ночью не случилось со мной ничего худого. Выходит, ты человек святой, особый. Будь при мне!
Князь взялся было за одно из колец, которыми были унизаны его пальцы, но пожалел.
Тогда он дал попу медный знак бороденный - "с бороды пошлина взята".
– У меня свой орден!
– сказал Стоеросов.
– Носи неделю, в знак милости моей княжьей!
– Спасибо, батюшка Данила Михайлович, - смиренно ответил Парамон.
– На земле - ты, на небе - бог. Вот кабы попасть мне в царствие небесное только о тебе бы, князь, и молился.
И поп Парамон, поглядывая на шипящего от зависти Спирьку да посмеиваясь, остался при княжеской особе.
С той поры братья почти каждую ночь вместе сидели возле Стоеросова и только ждали момента, чтоб уязвить один другого.
Князь проникся большим уважением к пиявкам и приказал, чтобы они всегда были под рукой. В хоромах княжеского терема всюду отныне
– Что за крик? К чему это он?
– спрашивал князь.
– К добру, батюшка, - тотчас же отзывался Спирька.
– Будет радость великая. Первый жеребёнок, что у нас родится, самым быстрым скакуном станет!
Вот от верных слуг - попа и Чёрта - Ночной князь и ждал совета: как засуху и неурожай в свою пользу повернуть, что ещё можно у крестьян-горемык оттягать.
Расписные своды княжеской палаты освещались толстыми свечами. Свечи сочились жирным воском, сытое пламя слегка шаталось, по потолку и стенам нехотя, медленно бродили тени.
Стоеросов был мрачен. Летний день длинный, пока кончится, на глазах пузыри наспишь. Князь любил тепло, даже летом спал среди перин и ковров как медведь в берлоге. Жара, духота. Из двери пар валил, как из хорошо протопленной баньки. К вечеру князь распухал от сна, долго не мог в себя прийти, капризничал, беспричинно гневался.
Я добрый, я хороший, - жаловался князь, играя кольцами на пальцах, - а вы только и норовите меня обокрасть, по миру пустить.
Спирька и поп Парамон покорно кивали головами - в эти мгновения князю перечить было нельзя.
Стоеросов вперил взгляд в сводчатый потолок палаты, закрыл левый глаз.
Тотчас же Спирька поднёс к бороде князя ковш с медовухой.
Князь взял ковш и, закрыв оба глаза, единым духом втянул медовуху в себя.
– Уф, полегчало, - отбрасывая ковш далеко в сторону, вздохнул Стоеросов.
– Хороша медовуха... Однако не та, что в добрые времена.
Под "добрыми" князь разумел те далёкие вредна, когда все бояре могли носить и растить бороды без опасений.
Поп Парамон в задумчивости мусолил пальцем лоб.
Спирька сидел на краешке лавки и следил за лицом князя - как бы чего не пропустить, как бы вовремя уловить княжеское желание.
Стоеросов волновался, снял пальцами со свечк воск наплывший, принялся его мять, катать.
Братья молчали, ждали княжеского слова. Не для того же Стоеросов их нынче позвал, чтобы лишний раз пожаловаться на новые времена и повздыхать по безвозвратно ушедшим старым.
Стоеросов взглянул на братьев пристально:
– Что надумали о доходах моих? Рожь горит рыба заснула от жары, скотина едва ноги волочит.. Чем торговать, что продавать? Может, мне, боярину, по миру идти? Эх, вот в прежние времена не такая жара бывала, да убытков не несли.