Улица Пратер
Шрифт:
— Ты что смеешься? — спросила тетя Вали удивленно. — В этом детективе нет ничего смешного.
В этом нет. Но в подвале было над чем посмеяться. Кто бы мог подумать, что это Мерседес пряталась там среди бутылок! Замечательная кошка тети Вири, которая никогда не бродяжничает. Хитра, что и говорить! Здорово сумела спрятаться. Очень не скоро луч фонарика осветил ее полосатую шкурку. Она фырчала, изогнув спину, на старой печке в самом дальнем углу подвала. Если бы она не вспрыгнула туда на одно мгновение, возможно, они бы никогда ее не нашли. Оттуда она через щель хотела
А печурка была неплохая, с трубой, и такая тяжеленная, что вдвоем они едва могли сдвинуть ее. Потом они обследовали подвал вдоль и поперек, но самой крупной их добычей была все-таки печка.
— Вот видишь, — сказал Тощий, — не зря мы сюда пришли!
9
Карман у него был набит квитанциями: бумага, медь, тряпки, бутылки. Раньше он не сдавал то, что собирал, ждал повода. Пусть они скиснут и удивятся: вот это да, ай да Тони…
На следующий день во время большой перемены он поднялся на третий этаж, в Уголок. Когда-то здесь был склад, и такой маленький, что, войди три человека, — яблоку негде упасть. Но ребята из их класса, когда что-нибудь надо было обсудить, влезали туда все. Он уже давно не бывал там и сейчас особенно ясно представил себе, как они сидят на старых ящиках, подоконниках и кричат, потому что спор обычно бывает ожесточенным.
Действительно, он не успел еще подойти к двери, как услышал их крики. Рука была уже на дверной ручке, но ноги вдруг будто приросли к полу: он услышал, что говорят о нем. Кто, кроме Герцога, может так гнусавить:
— Он частник! А пионер не может быть частником!
Раздалось бормотание Длинного:
— Пионер — частник? Хм!
И снова Герцог:
— Раз частник, пусть не будет пионером! Давайте голосовать.
Тут начался такой шум, что больше он не смог разобрать ни слова. Ребята смеялись, кричали, кто-то даже свистел. Наверное, Длинный, он здорово свистит. Потом прозвучал голос Панни:
— Давайте тише! Вначале объявляют выговор, а не исключают, но до этого с ним надо поговорить.
Теперь засвистел Чонт, тихо, как бегущий где-то далеко паровоз. Между двух коротких свистков он сказал:
— На сборе звена поговорить не удастся: он уже три раза отсутствовал.
Рука сама потянула дверную ручку, дверь открылась, и Тони ввалился внутрь. Он не упал только потому, что упасть там было просто некуда. У самой двери сидели Панни, Чонт Андраш и Длинный. Гизи и Герцог — на ящике. Младенец Лазар — на подоконнике. Он свисал оттуда, как воздушный шарик.
— А вот и я, — объявил Тони.
Гизи толкнула Герцога в бок:
— Смотри, легок на помине…
— Мы как раз разговаривали о тебе, — сказала Панни.
Тони закрыл за собой дверь и прислонился к стене.
— Тогда было бы неплохо, если бы вы позвали меня.
Длинный усмехнулся.
— Зачем? Ты же сказал, что с тебя хватит и что ты с нами порвал.
После того как Тони втиснулся в Уголок, Чонт стал искать себе новое место. В углу комнатки стоял большой футляр из-под карт, на него-то он и взгромоздился. И сразу стал похож на гигантскую птицу.
—
Раздался оглушительный хохот, от которого Уголок чуть не обвалился. Тони сам готов был вместе с ними вот так же корчиться от смеха. Хорошее это место — Уголок, симпатичное. Жалко только, что смеются над ним.
— Ну и что? — сказал Тони, когда они немного утихли. — Что ж тут такого?
Лазар встал со своего подоконника.
— Это в принципе невозможно, — произнес он, подняв указательный палец.
Все опять расхохотались, теперь уже над Лазаром.
— Ай да Профессор, здорово излагает!
— Вы, вероятно, не поняли. Ведь это значит, что его надо исключить из пионеров. Это же позор!
— Позор? — переспросил Тони.
— Да, — произнес Герцог и поднял руку, чтобы объяснять дальше, но попал Длинному прямо в нос. Тот ударил его по спине. Герцог опустился на ящик и съежился. Да, места явно было маловато.
— Собственно говоря, почему ты собираешь в одиночку? — спросила Панни. — Мы тебе не нужны?
Панни такая милая, она смотрит на тебя своими теплыми карими глазами и словно говорит: я тебя хорошо понимаю, но все-таки объясни свое поведение, это нужно в первую очередь для тебя самого.
«Хорошо, — подумал Тони, — попробую».
Он начал не торопясь.
— Можно сказать и так, — произнес он, — но можно иначе: я никому из вас не нужен. Один раз спросили, кто из вас хочет мне помочь. И оказалось — никто. НИКТО!!!
Наступила гробовая тишина. Такая, как тогда, в классе. И Тони воспользовался ею. Он спросил:
— На ком можно всегда сорвать свою злость, на ком?
— Ты обычно сам начинал, — проворчал Длинный. — Хомяк!
Тони, однако, не смутился.
— А кого из драмкружка выкинули? У меня была роль, всего пять слов. Пять слов…
Гизи откинула голову назад, пожала плечами.
— Потому что ты все время дурачился, Тони.
А ему тогда просто было обидно. Это случилось давно, но ему и сейчас больно вспоминать.
— Что ж, исключайте меня, если я все время только дурачусь и дерусь.
Это было длиннее, чем роль из пяти слов, и сказал он это здорово. Тони почувствовал, как все поражены. В Уголке стояла такая тишина, что в ушах звенело.
Тони стало жалко самого себя. Почему он все время дрался? Потому что понимал: он ничего для них не значит, ноль, даже меньше, и хотел, чтобы его наконец заметили. В кружке филателистов места для него не нашлось, в шахматной секции: ах, оставьте, это же Кочиш!
А в драмкружке ему дали роль — эти дурацких несколько слов: «Ну вот, Дори попала в таз с известью!» Как он мог продемонстрировать с помощью этих слов, на что он способен? Вот он и дурачился, чтобы рассмешить Гизи, но она тогда только сказала, выпятив губку: «Я же говорила, что Кочиш не подойдет!»