Курляндский бес
Шрифт:
– Что ты так злишься, бесенок?
– Я злюсь оттого, что она больше не желает моего брата, а… – Дюллегрит задумалась на мгновение. – А нашла себе тут другого любовника! Ей нищий танцор больше не нужен, она присмотрела богатого господина.
– И кто же этот господин? – забавляясь внезапным пылом девочки, спросил граф.
– Это очень высокопоставленный господин. И очень богатый. Больше я ничего не скажу, – отрубила Дюллегрит, и по очень почтенной причине: господина она только что придумала и недостаточно знала герцогский двор, чтобы сразу назвать подходящего кандидата.
– Хватит, бесенок.
Граф
– Любовники-прелюбодеи, – сказал он. – И в самом деле, это будет отменная проказа, не все же крыши с домов снимать и подглядывать. Хочешь быть любовницей-прелюбодейкой, бесенок?
Дюллегрит испугалась. То, чего она желала, явилось не в сонном видении, а наяву.
Когда Дирк уговаривал ее, она знала, что ответить: дорога в ее постель ведет через церковный двор. И он, понимая, что девочка слишком молода для взрослых игр, не слишком настаивал. Ответить то же самое графу ван Тенгбергену, Дюллегрит не могла – он бы с той же хитрющей бесовской усмешкой отправил ее среди ночи искать церковный двор и ждать там жениха. Тем бы все и кончилось – а начались ночные рыдания в подушку и сожаления о собственной трусости. Нужно было решать, нужно было немедленно решать – и решаться…
– Ну же, бесенок, – прошептал граф.
Арне Аррибо, прижавшись к стене возле открытого окна, слышал, что творилось в комнате, все – до последнего словечка, и по тому, как пропало светлое пятно на вытоптанной земле, понял, что свечу задули. Больше слушать было, кажется, незачем.
– Книга, – сам себе сказал он. – И московиты. Откуда же проклятый безумец вез эту книгу? И кто другой безумец – доверивший ему такое поручение?
Аррибо не пошел прочь, а остался стоять у стены, вспоминая, как вместе с Андерсом Вебелем познакомился в Эльсиноре с графом ван Тенгбергеном. Флейт «Три селедки» шел из Гааги, а Гаага – то место, где можно встретить чуть ли не агентов китайского богдыхана и абиссинского негуса. Перед этим граф, судя по ящикам с книгами, побывал в Антверпене, в «Офисине Плантиниане». В Антверпен-то он откуда явился?
Стоя ночью и слушая постельную возню, географических изысканий не проведешь. Аррибо хмыкнул, сказал: «Бедняжка» и пошел прочь. На ходу легче думается – вот он и сообразил, что браться за дело нужно с другого конца. Молодой граф выполнил поручения герцога Якоба, привез воз книг, включая молитвенники для герцогских дочек, музыкальные инструменты, целый сундук с серебряной и золотой посудой, ограненные антверпенскими мастерами алмазы, мартышек и змею, Палфейна и танцевальную труппу. В Курляндии граф не впервые. Стало быть, герцог мог дать ему и еще одно поручение – навестить кого-то, передать письмо и получить ответ.
Это не польский король – поди излови теперь Яна-Казимира, когда в Польше воюют шведы и русские. Потому граф и выбрал морской путь, чтобы не прорываться с боем через позиции шведов, русских и тех немногих поляков, что уже опомнились и сопротивляются нашествию. Это и не шведский король – с ним таинственность ни к чему. Не курфюрст Бранденбургский – с курфюрстом герцог переписывается без посредников. Не британский лорд-протектор Оливер Кромвель – хотя тут следует подумать…
Датчанин Фредерик, третий по счету король этого имени? Аррибо опять хмыкнул – как раз с Фредериком Якоб мог вступить в тайные
Но как же тогда понимать московитов, стянувших книгу, в которой может быть такое послание? И не странно ли, что граф ван Тенгберген до сих пор хранил его в книге, вместо того чтобы отдать герцогу Якобу?
История с ограблением графа казалась все более фантасмагоричной. И вдруг Аррибо понял, кто еще мог писать герцогу Якобу, обставив это столь таинственно.
Хозяин Франции кардинал Мазарини…
Ведь Франция еще не вмешалась в эту игру. Кардинал следит издали, явно плетет какие-то сети. Он непременно придумал для Курляндии какую-то судьбу! И он мог дать поручение: вручить свое письмо, когда герцог Якоб должен будет принять наконец твердое решение и определиться, на чьей он стороне. Потому что невозможно дружить со всеми сразу, когда идет война – все против всех…
Глава одиннадцатая
– По крайней мере, дом мы выбрали правильно, – сказала Анриэтта. – С домом нам просто повезло.
– Только бы герцог это понял, – ответила Дениза. – Как тебе понравилась Мара?
– Мы с ума сойдем, пока сделаем из нее хорошую горничную. Она деревенская девица и немецкий знает примерно так же, как я китайский. Она умеет доить коров, но как раз коровы у нас нет и не будет.
– Ей семнадцать лет, ее еще можно приучить к порядку. А по-немецки она понимает, значит, если захочет – поймет и по-голландски.
– Ты собираешься застрять тут на десять лет? Быстрее не получится.
Вопрос о горничной, хотя бы одной на двоих, встал, когда Анриэтта и Дениза сняли половину дома на Бочарной улице. Убирать комнаты могла хозяйская прислуга, и об этом уже договорились. Но требовалась миловидная девица, чтобы выполнять всевозможные дамские распоряжения – хотя бы красиво сервировать поднос с угощением и достойно внести его в комнату, где бегинки принимают знатных посетителей.
Одним из таких посетителей должен был стать герцог Якоб.
Гольдинген оказался до того крошечным городком, что дом на Бочарной улице, от которого было рукой подать до ратуши, стоял на самой окраине. Окраина – лучшее место для тайных ночных встреч, к тому же поблизости ворота форбурга, через которые можно, дождавшись темноты, беспрепятственно входить и выходить, поскольку они – не главные, а скорее хозяйственные. Была и такая важная подробность, как отдельный вход со двора. То есть Анриэтта и Дениза, выбрав это жилище, сделали все возможное, чтобы облегчить курляндскому герцогу путь к грехопадению.
– Тогда Хильда? – спросила Дениза.
– Она страшна как смертный грех.
– Но знает немецкий. У нее отец немец, мать латышка, и она не в хлеву выросла, понимает, как должна себя вести прислуга.
– Она всех гостей распугает.
– Еще наша хозяйка предложила в горничные свою дочку. Ей хочется, чтобы мы обучили девицу хорошим манерам.
– Этого еще не хватало!
Обе мнимые бегинки рассмеялись, но смех был невеселый – дочка все, что высмотрит и подслушает, расскажет мамочке, а мамочка – всему Гольдингену.