Ухищрения и вожделения
Шрифт:
А сам он стоит здесь потому, что так пожелал Рикардс; это Рикардсу понадобилось, чтобы он оказался в этой комнате именно в это время. Он вполне мог осмотреть труп Свистуна завтра, в морге, или, поскольку он вряд ли мог заявить, что у него не хватит для этого выдержки, — на секционном столе во время вскрытия. И все лишь для того, чтобы подтвердить то, что вовсе не нуждалось в подтверждении: этот тощий и малорослый убийца — вовсе не двухметровый верзила — Душитель из Баттерси, которого кому-то удалось один раз мельком увидеть. Но Рикардсу нужна была аудитория, нужен был он, Дэлглиш, с его опытом в криминалистике, с его неколебимым спокойствием и сдержанностью, в лицо которому он, Рикардс, мог швырнуть всю горечь, отчаяние и боль своей неудачи. Пять погибших женщин, а их убийца — тот самый подозреваемый, которого
— А что будет с собакой? — спросил он.
Рикардс вроде бы и не заметил нелепости вопроса.
— А вы как думаете? Кто захочет взять пса, который был там, где был его хозяин, и видел то, что видел он? — Рикардс опустил глаза на застывающее тело, потом, взглянув на Дэлглиша, резко сказал: — Вам-то его небось жалко.
Дэлглиш не ответил. Он мог бы сказать: «Да, мне его жаль. И его жертв тоже. И вас. А впрочем, и себя — иногда». Еще он подумал: «Только вчера я читал «Анатомию меланхолии». Странно. Роберт Бертон, священник из Лестершира, семнадцатый век. Сказал все, что можно было бы сказать в этот момент». Слова прозвучали в памяти так ясно, будто он произнес их вслух:
«Их добром и их телом мы можем распорядиться сами, но только Господь знает, что станет с их душами; Его милосердие может свершиться inter pontem et fontem, inter gladium et jugulum — в промежутке между мостом и потоком, между ножом и горлом».
Рикардс вдруг странно и резко встряхнулся, словно вздрогнул от сильного холода. Потом сказал:
— Ну что ж. Во всяком случае, он сэкономил государству стоимость его содержания в течение двадцати лет. Один из аргументов в пользу сохранения жизни таким, как он, то, что мы можем что-то выяснить, чему-то научиться, добиться, чтобы такое не повторялось. Но можем ли? Мы посадили под замок Страффена, Брэйди, Нильсона. Многому мы от них научились?
— Ну, я думаю, вы бы не повесили сумасшедшего? — сказал Дэлглиш.
— Я бы никого не повесил. Я отыскал бы менее варварский способ. Но они ведь не сумасшедшие, вот в чем дело. Во всяком случае, пока не пойманы. До тех пор они справляются с жизнью так же, как большинство других людей. Потом мы вдруг обнаруживаем, что они чудовища, и решаем — вот так сюрприз! — классифицировать их как сумасшедших. От этого делается все гораздо понятнее. Нам больше не надо думать о них как о существах, принадлежащих роду человеческому. Нам больше не надо употреблять слово «зло». Все сразу чувствуют себя намного лучше. Хотите повидаться с его матерью, а, мистер Дэлглиш?
— Не вижу смысла. Он явно не тот, кем занимается наш отдел. Да я ни одной минуты и не сомневался в этом.
— Вам надо бы повидать его мамочку. Настоящая стерва, скажу я вам. А как ее зовут знаете? Лилиан. «L» — первая буква. Психиатру будет над чем голову поломать. Это она сделала его таким. Но мы же не можем проверять всех, чтобы сказать: этот может иметь детей, а этому нельзя такое дело доверить. Тем более — доверить их воспитание. Я-то думаю, когда она его родила, она ведь что-то к нему все-таки чувствовала? Надеялась, какие-то планы строила. Вряд ли она понимала, кого родила на свет, верно? У вас никогда не было детей, мистер Дэлглиш?
— Был сын. Очень недолго.
Рикардс пнул каблуком дверь, не очень сильно. На Дэлглиша он не смотрел.
— Черт бы меня побрал. Совсем из головы вон. Простите. Выбрал время спрашивать — что для вас, что для меня.
На лестнице послышались чьи-то уверенные шаги. Вскоре они раздались в коридоре. Дэлглиш заметил:
— Судя по шагам, патологоанатом прибыл.
Рикардс не отреагировал. Он прошел к комоду и указательным
— Одного образца тут нам не найти, — произнес он. — Волос Хилари Робартс. Судебный медик будет проверять и перепроверять, только все равно не найдет. А мне теперь придется искать совсем другого убийцу. И Богом клянусь, мистер Дэлглиш, теперь уж я его поймаю как пить дать.
Глава 6
Через сорок пять минут Рикардс снова был на месте преступления. Казалось, он уже перешел ту грань, когда человек сознает, что устал. Теперь он действовал в совершенно ином измерении времени и пространства, в котором его мозг работал с необычайной ясностью, а тело словно утратило вес, и он превратился в существо из света и воздуха, столь же нереальное, как и та странная обстановка, в которой он двигался, разговаривал и отдавал распоряжения. Лик луны поблек и казался прозрачным от яростного сияния передвижных прожекторов, высветившего и уплотнившего очертания древесных стволов, людей, оборудования, но странным образом лишившего их свойственной им формы и сути, так что они стали более четко видны, но в то же время трансформировались в нечто незнакомое и враждебное. И непрестанно за голосами мужчин, за хрустом шагов по гальке, за хлопаньем брезента под несильным ветром слышалось немолчное дыхание моря.
На своем «мерседесе» доктор Энтони Мэйтланд-Браун приехал из Истхейвена на место убийства раньше других. В халате и резиновых перчатках он уже склонился над трупом, когда к нему присоединился Рикардс. У Рикардса хватило ума оставить врача одного. М.Б. терпеть не мог, чтобы за ним наблюдали, когда он проводил предварительный осмотр на месте преступления и ничтоже сумняшеся выражал свое возмущение, вопрошая капризным тоном: «Что, разве нам так уж необходимо, чтобы столько народу толпилось вокруг?» — если кто-нибудь подходил к нему ближе, чем на три метра. Можно было подумать, что полицейский фотограф, полицейский, охраняющий место преступления, и судебный биолог — это просто толпа любопытствующих любителей сенсаций.
М.Б. был элегантен и необычайно красив: стройный и высокий — под два метра, он в юности услышал — ходили такие слухи, — как кто-то сказал, что он похож на Лесли Хоуарда. Он потратил годы на то, чтобы не только сохранить, но и усилить это сходство. Он удачно развелся, сохранив дружеские отношения с женой; у него было вполне достаточно средств: его мать завещала ему значительный доход с капитала; и два увлечения, которым он вполне свободно мог предаваться, — дорогие костюмы и опера. В свободное время он сопровождал в Ковент-Гарден или Глайндборн [42] прехорошеньких актрис, сериями следовавших одна за другой. Они были, по-видимому, готовы вытерпеть три смертельно скучных часа, чтобы показаться в его обществе ради престижа, а может быть, потому, что их бросало в сладкую дрожь сознание, что те же элегантные руки, что наливают им вино или помогают выйти из «мерседеса», в другое время делают нечто гораздо более необычное.
42
Ковент-Гарден — район в центре Лондона, где находится крупнейший в Англии театр оперы и балета, носящий то же название; Глайндборн — имение известного мецената Дж. Кристи (близ города Луис, в графстве Суссекс), где ежегодно проводятся оперные фестивали.
Рикардс никогда не считал сотрудничество с ним особенно приятным, но не мог не признать, что М.Б. — судебный патологоанатом высшего класса, а лишь одному Богу известно, насколько это редкое явление в наши дни. Читая его ясные и подробные отчеты о вскрытии, Рикардс способен был простить ему даже запах лосьона.
Сейчас, отойдя от трупа, Рикардс заставил себя пойти поздороваться с новоприбывшими: фотографом, кинооператором, судебным биологом. Кусок берега вокруг места убийства — пятьдесят метров в одну и пятьдесят метров в другую сторону — был тщательно огорожен канатами. Тропа укрыта полосами пластика и освещена цепочкой подвешенных над ней фонарей. Рядом с Рикардсом Стюарт Олифант едва сдерживал возбуждение. Наконец сержант произнес: