Дмитрий Донской. Искупление
Шрифт:
Утром о" достиг берега Волги. Место переправы ему указали многочисленные степные тропы, сливавшиеся в кривые дороги, полузаросшие выжженной ныне травой, все они наконец слились в одну большую, пробитую до глубокой пыли дорогу, лотком пробившую берег великой реки и вышедшую к простору её, к отрадной прохладе. Противоположный берег скрывала предрассветная мгла и туман. Татарин у перевоза спал, и будить его не следовало, пока не подъедет кто-нибудь ещё, а и подъедет, так подходить к перевозчику надобно с умом, коль нет денег. К полудню собрались попутчики в столицу Золотой Орды,
"Да подавись ты, нехристь! Не пропало б токмо бабино трепало..." подумал Елизар и не дыша ступил на настил весельного парома.
— Гайда! Гайда! — кричали татары возчику, торопясь в свою роскошную столицу и совсем не обращая внимания на босого, распоясанного монаха с лошадью без седла.
Паром медленно сносило вправо, к дальнему загородному взвозу.
16
— А что мой гонец?
— Он допрежь того преставился, — перекрестился Елизар, и крест его повторил сарайский епископ Иван.
— Где настигли его вороги?
— Почитай, на самом порубежье ордынского поля. Стрела его нашла.
— Там, сыне, чаще всего шалит татарва. Там смерть христианина безответна... О, господи! Любомудр, преславен был делами своими, ко службе рачителен, как богу, так и князю. — Старик повернул к Елизару иссохшее, но всё ещё румяное личико, страстно тряхнул белёсой бородёнкой и нежданно прослезился: — А ведь он повадкою и волосом с тобою был схож — исчермнарус [46] .
46
Исчермнарус — рыжий.
Елизару это не понравилось, как если бы владыка предрекал ему похожую судьбу. Не-ет, он ещё не живал на белом свете по-людски, и нечего хоронить его допрежь смерти.
Они сидели в алтаре, доверясь только этому святому месту. Служба кончилась. Церковный сторож собирал свечные огарки и воск в старую, помятую медную лохань. Потом стало слышно, как гонит нищих с паперти, видимо, владыка опасался доводчиков ханских — своих, саранских жмыхов, выращенных на тутошних колобашках. А разговор был долгий и важный. Владыка поведал о Сарае, о хане и его эмирах, бегах, темниках — всё, что удалось вызнать, и выходило так, что прямой угрозы московскому великому князю пока не видно.
— А бегов да эмиров Абдулка-хан распустил по дарёным землям тарханным, — вслух размышлял епископ. — А коли б назначен был у поганых курултай, почто отсылать?
— А ежели бы поганые поход готовили, сновали бы в степи нукеры многие, скликая кочевников, а нету того. Покойно кочуют аилы, колчаны в ставках висят запылены, — поделился наблюдениями Елизар, поделился и тревогой: — А чего измыслит хан, встретя великого князя?
— Того никто не ведает, сыне. То ведомо сатане токмо.
— Встречать ли мне великого князя, отче?
—
— Сарыхожу великий князь задарил!
— Волка, сыне, не накормишь: брюхо ненасытно старого добра не помнит... — Старик покачал круглой, облысевшей головёнкой и высказал то, что беспокоило его больше всего: — Ныне надобно не Сарыхожу бояться, не хана Абдулку, что по вся дни в гареме своём пребывает, а престрашного темника и властелина — Мамая треокаянного.
— Он в Сарае?
— Ждут. Вот-вот из Кафы [47] наедет со псами своими.
— По душу великого князя едет, — заметил Елизар скорбно.
— Никто, как господь... — перекрестился епископ. — А ехать тебе на тот берег и там великого князя встречать — того делать не надобно: судьбу не обойдёшь... Боюсь, что на Москве научили нашего князя, что-де храни, мол, веру, не следуй обычаям поганым.
— Натакали, вестимо, — тотчас согласился Елизар, горькой улыбкой и голосом обвиняя советчиков московских, не знавших всей опасности неверного поведения в Орде.
47
Кафа — ныне город Феодосия в Крыму.
— Потому, коль приедет великой князь, то станем говорить ему: отринь гордыню, исполни обряд их поганой, понеже не сносить головы, как сталося с Михаилом Черниговским во старые времена Батыевы. Ныне зла Орда на Русь. Ныне испытать восхотят московского князя: каков-де улусный слуга, дорожит ли ханской честью.
— А великой князь свою честь бережёт, — снова заметил Елизар.
— Вот то-то и оно-то, сыне... Боюся я за него. — Епископ вздохнул. Да ведает ли он обычаи поганые?
— Разве что святитель наш надоумил.
— А коли не было того? — встревожился епископ.
— Наставим! — твёрдо ответил Елизар и в ответ на пристальный взгляд епископа пояснил: — Мне ведомы их обычаи все — от степи до дворца ханова.
— Не в рабах ли ходил?
— Истинно так, владыка...
— Рабам степь ведома да закуты зловонные, а тут — дворец ханов испытание пошлёт.
— Ведаю и про дворец, владыко. Знаю я обычаи ордынские. Жена моя татарка!
Старик отпрянул. Перекрестился трижды.
— Да как же сподобился ты, грешнице?
— Лукавой попутал... Да я окрестил её, владыко!
— Допрежь прелюбодеяния?
— Не допрежь...
— Ох, господи, твоя воля... Да понёс ли ты епитимью, душа пропаща?
— Две недели поста да двести поклонов на день.
— Это ли епитимья за грех сей? Господи, твоя воля! Владыка заметался в расстройстве по алтарю. Во шёл в ризницу, но никак не мог отыскать заветный стаканчик. Оглянулся — не видит Елизар — налил церковного вина причастного прямо в потир великий и ЕЬШИЛ из него. "Помилуй мя, боже, помилуй мя!.."